Команда из Швейцарии показала москвичам историю восьми разных смертей

Команда из Швейцарии показала москвичам историю восьми разных смертей

На фестивале «Территория» рассказали историю восьми смертей без участия людей. «Наследие. Комнаты без людей» — так называется сценическая инсталляция известного швейцарского режиссера Штефана Кэги и его компании «Римини Протокол», которая в раах фестиваля была представлена на Винзаводе. С подробностями — обозреватель «».

В цехе Белого зрителей разделяют на маленькие партии и запускают в небольшое овальное пространство с восемью дверями. Инструктаж короткий и четкий: красные цифры над дверью — не входить, белые — добро пожаловать. Куда? В чужую жизнь и... смерть. Но это понимаешь не сразу. Восемь документальных историй ухода из жизни людей — представлены настолько тонко и чувствительно, будто ты попал не в документальный театр с его обыденной и скучной прямолинейностью. Нет, у Штефана Кэги, который исследовал жизнь дальнобойщиков, строителей, проституток и разные явления действительности, совсем другой подход к жизненному материалу, он иначе обращается с ним, умело погружая зрителя в проблему, а не загружая его до отупения. Он незаметно, только ведомым ему способом выстраивает с ним диалог, после которого надолго остаешься один на один с собой в монологе.

Итак, тема, скрытая за восемью дверьми, для каждого неизбежна — смерть и что происходит после нее. Вопрос — когда и как это произойдет, только думать об этом как-то совсем не хочется — одним страшно, другим неприятно, ну или совсем не ко времени: возбужденные гости уже на пороге дома, где, скажем, готовится свадьба или крестины. Тут уж, извините, не до смерти.

Но в комнатах Кэги не страшно, независимо от того, в какую из них первую вы войдете. Я и еще пять человек входим в маленькую, похожую на тесный кинозальчик. «Спасибо, что пришли. Садитесь», — звучит женский голос за кадром. Голос старый, потрескавшийся, как кора векового дерева, но выдает характер: видимо, легкой была, открытой и умной его обладательница. Разъезжается красный занавес — за ним другой, белый, а рядом, на белом табурете, — белый свитер из мягкой ажурной шерсти — больше ничего. Тихо звучит симпатичная музыка, далекий, похожий на детский голосок что-то там напевает, а старческий голос, наехавший на звонкий детский, рассказывает о мечте стать певицей и выступать. Написала песенку, та быстро стала популярна, но артисткой не стала — работала всю жизнь секретаршей. Вышла замуж, родила сына, развелась с мужем. А потом болезнь, неизлечимая, которая мучила так, что Надин (так написано на двери) решила развестись со своим телом, как когда-то развелась с мужем.

Поскольку во Франции эвтаназия запрещена, она отправилась за ней в Швейцарию, в клинику, где добровольный выбор смерти человеку позволен. Хотя бы за деньги. Вот эта история записана там, в последние дни или часы... Рассказанная спокойно, достойно, где ни одной тревожной нотки, всхлипа с намеком на истерику. В финале короткого монолога в полную силу звучит та самая песенка, что Надин, которую мы так и не увидели, написала в 12 лет, мечтая стать артисткой.

Авторы сценической инсталляции «Наследие. Комнаты без людей» решили помочь живым понять, каково это — умирать. Целых два года постановочная группа колесила по Швейцарии (стране с потрясающей продолжительностью жизни и массой узаконенных способов ухода из нее), общаясь с врачами и сотрудниками похоронных бюро, юристами и неврологами, сотрудниками домов престарелых и священниками. Одинокая пенсионерка и отчаянный джампер, экс-посол в Африке и художник-комиксист, буржуазная семейная пара и серьезный ученый — никто из них не выходит «на сцену», но все рассказывают свои истории посредством видео, фото, личных вещей и т.д.

Вот в комнате, что напротив комнаты Надин, надо снять обувь и сесть на коврик, на котором по центру миска с лукумом. А на экране — живой человек, по национальности турок, много лет проживший в Цюрихе. Хотя с экрана он и жалуется — мол, я старый, у меня больные колени, — но выглядит весьма бодро. Мы совершаем с ним путешествие — от конторы на кладбище, где он в фирме у молодого человека (тоже турка) выбирает для себя гроб. Выбор и покупку, которые совершает с чувством, с толком, расстановкой, он комментирует весело, будто вовсе и не гроб покупает, а кровать. И с этой покупкой отправляется в аэропорт, по дороге рассказывает о себе («давно здесь живу, а по-немецки так и не научился хорошо говорить»), но похоронен должен быть только на родине. Оплаченный и упакованный гроб соответствующая служба принимает в аэропорту, и он будет там храниться, дожидаясь только тела. «А вы возьмите лукум, пожалуйста, правда, здесь он не такой нежный, как на моей родине — в Турции».

Третья дверь, четвертая, пятая... За ними разные люди, в основном невидимые, кроме двух, что на экране — турка и мужчины 44, кажется, лет, которому поставили смертельный диагноз и ему осталось три месяца жизни. На экране он ловит рыбу и обращается к дочери. Все остальные — отсутствуют, даже джампер, который каждый раз, прыгая с парашютом, знает, что может разбиться. На экране только его ноги, шорох скручиваемой ткани парашюта и затяжной прыжок с совершенно лысой горы, который фиксирует камера, установленная у него на голове. Семь монологов и один диалог за дверями. Диалог ведет семейная пара (по голосам очень симпатичные старички) в аккуратном офисе, где он всю жизнь давал советы по развитию бизнеса, а она ему помогала. Еще жизнь и еще смерть... Восемь дверей с девятью жизнями, от которых остались лишь голоса, пожелтевшие фотографии, надписи на стене, милые материальные свидетели их бытия вроде засушенных кузнечиков или коробок с документами благотворительного фонда. Жизнь — смерть — бесконечность. Memento mori!